Ладожское озеро
(о.Валаам)
/Лирические заметки о природе и людях/
текст и фотографии: Антон Желтиков
Вот сижу и слушаю хорошую такую,
грустную немецкую песню ("Lacrimosa")… Сижу, смотрю
в сторону окна, ничего не делаю… Сижу, думаю – не послать ли
мне её (песенку) послушать тебе: всего-то чуть меньше 10Mb…
Сижу… Сейчас лягу. Позвонить тебе? Да вроде уже поздно… Ау!
Ты спишь или нет? Ни фига не слышу… Вот как много-много лет
назад шёл с девочкой в которую был влюблён под совершенно беспросветным
дождём по Приморскому парку, без зонтов и в тёплый октябрь, и
темно, и редкие фонари, и листья под ногами – как чёрные кляксы
на чёрной бумаге асфальта, и всё промокло и тепло везде…
И вот так и хочется думать – всегда
тепло, идёшь ли ты с ней или нет… Не важно. Просто тепло, и
рядом, и осень, и любовь… Совсем не важно – кто. Совсем не важно
– куда. Лёгкие шаги в темноте и дождь, и любовь… Лёгкие, тихие
звуки клавиш, лёгкие, тихие капли по лицам и рукам, лёгкие и радостные
мысли, и дорога такая длинная и такая лёгкая, снежинки ложатся
на плечи, снежинки присаживаются на ресницы, тёплый ветер с запада..,
длинные чёрные волны с запада…
Как вдруг вспомнилось… Спокойной ночи…
– – – – – – – – – – – – – – –
–
Ветер, такой тёплый и влажный, западный ветер, пришедший вечером
со снежинками и длинными густыми волнами в чёрной ночной Ладоге,
ближе к утру переменился на северный, но не меньшей силы и с
таким снегопадом, что пройдёт всего несколько часов, как не
только остров будет отрезан от материка, но и скиты останутся
без связи с главной монастырской усадьбой. И так красиво…
И гудит печь, затопленная с самого утра. И треск сгорающих поленьев,
радует больше, чем треск стылых стволов в декабрьский.., январский..,
февральский – мороз.
А потом была большая прогулка. Большая не по расстоянию, не
по времени.., но такая наполненная. И где-то в тот момент (мне
нравится так думать) когда из-за воя ветра и грохота волн не
удалось услышать, как звонил телефон, я вспомнил строки из твоих
первых писем (придя домой мне даже удалось найти их в первоисточнике)
– "Я скажу тебе.., но и я уже много лет ощущаю себя на берегу
северного моря. И уже нельзя сказать точно, сон ли то был, или
воспоминание о другом времени, или мечта о чем-то грядущем…".
И сегодня было самое настоящее северное море.
Плоские чёрные камни с трепещущими на них белыми змеями позёмки;
брызги – как туман – над гребнями волн; дробный перестук оледенелых
снежинок по капюшону – с такой частотой, что он сливается в
сплошной фон с едва различимыми паузами; бело-серая мгла несётся
с севера на юг, открывая лишь несколько ближайших сот метров,
да и то – только в сторону юга, а кто повернётся лицом к северу,
тот не увидит ничего, потому что кристаллики льда врезаются
в глаза и мы отворачиваем лицо от них, прячем в ладонях, ничего
уже не чувствующих, смотрим туда, куда можно, с удивлением глядя
на сосны, которые отчего-то не падают, не ломаются, не трещат;
смотрим на травинки, кустики, кусты, мхи, ветви, обрастающие
причудливой формы снеговыми одеяниями, оборачиваемся туда, откуда
пришли пять минут назад и не видим уже наших следов в глубоком
снегу между валунами; пытаемся сделать шаг, но куда там!, только
встав на четвереньки можно ползти по покрытым тончайшим льдом
плоским и чёрным плитам, а нам навстречу – снежные змеи; но
мы ползём, ползём, ползём – на Север!
Несколько
метров.., можно привстать на колени, можно достать камеру, можно
поднести её к лицу.., но снимать? Если не прижимать глаз плотно
к окуляру – снег забивается в щёлочку и мы только моргаем; что
же, вдавимся в наглазник – ха-ха!, через долю секунды стекло
запотеет. Ну и пускай – там что-то мерцает, в недрах Пентакса..,
а-а-а.., это индикация фокусировки, на что?, куда?, вот проявим
и посмотрим.
Не сменить ли объектив? Нет, не получится – пальцы не способны
на что-то больше, чем только нажать на кнопку (хорошо, что экспозиция
была поставлена раньше…). И кофр, этот замечательный кофр,
который не пропустил в себя воду из полыньи, окажется не способен
устоять против снежной пыли, которая – ВЕЗДЕ. Пойдём дальше?
Пойдём туда, где волны ещё больше? Где творится что-то чему
нет слов? Да! Да! Да!.. Увы, за снежной круговертью мы не увидели,
что там маленький проливчик, что там не пройти, что только догадываться
и остаётся, как перелетает водяная пена, смешавшись со снежной
крупой через скрытый от нас восточный мыс последнего перед открытой
Ладогой островка… Только клубы, и космы, и тени, и догадки…
Только шторм, только маленький кусочек земли и бесконечное северное
море…
А потом тихий зимний лес, потом неспешно идти обратной дорогой.
Смеркается. И в какой-то миг, где-то на полпути до гостиницы,
внезапно понять, что нельзя вот так, без паузы, просто взять
и вернуться. И сделать несколько шагов назад, туда, где было
уголком глаза примечено подходящее бревно, снять с головы шапочку,
сесть на неё, закурить и молча, бездумно, смотреть на контуры
сосен…
Темнеет быстро и зябкость быстро пробирается под куртку, под
свитер, под рубашку; но если представить, что это не холод,
а совсем наоборот – тепло из протопленной печи, то так и происходит.
И только спустя ещё одну сигарету встать и уйти. Электричества
нет. Нет горячего чая. Но есть тёплая печь и можно стоять у
неё, прижавшись щекой к побелённой стене и не боясь испачкаться
– разве можно испачкаться теплом?
А всё другое потом смоется. Тепло… Но, но, но… Но хочется
идти и узнать – а как это будет настоящей ночью? Дела.., хозяйство…
Схватили и говорят: "Постой, постой, на сегодня всё.., и подожди!,
ты слышишь?, ты слышишь!? – ветер гудит в печных трубах, ветер
позвякивает оконными стёклами, ветер всё ещё танцует в обнимку
с волнами, ох!, как они славно танцуют.., завтра, через неделю,
через месяц, в следующей жизни… мы ещё и ещё будем узнавать
тайны северных морей".
Сегодня я так хорошо ощущаю это – писать о чём-то
другом (после вчерашнего путешествия) не легко. Разве только
о том, что чувство приобщённости к истинной жизни, обостряющееся
в такие минуты заставляет, даёт возможность, предлагает – яснее
увидеть, что в жизни так много чудесного.
Что нет трудностей и неудобств. И, действительно,
ну что за печаль, когда нет электричества, когда нет тех удобств,
к которым привык в городе? Ведь зачем они мне, если выпало счастье
быть приобщённым к ТАКИМ событиям? Когда мощь бурана и холодного
ветра – наполняет энергией и согревает. Когда приходит понимание,
что я иду туда не ради того, чтобы послушать, как щёлкает затвор,
но только ради шанса раствориться и стать частичкой.
Такой же, как и вон та сосна, что стоит и не
ломается. Что мне все самые удачные снимки? Пустой звук. И когда
понимание этого становится таким ясным, как вчера – тогда просто
не думаешь о количестве кадров, не думаешь о композиции (мне
показалось, что удалось сбросить весь багаж условностей и снимать
так как хочется / и не снимать, когда не хочется/ не думать
о том, что Это Надо Зафиксировать).
О, да! Столь низкое качество фотографий, как
на двух последних плёнках, оно именно от того, что снимались
они, всё-таки (хотя мне и казалось, что – нет) по этому принципу
– "Это Надо Зафиксировать". И только те три-четыре кадра, за
которые мне не стыдно, родились в минуты истинного восторга
увиденным, в те минуты, когда было жаль тратить время, жаль
было отвлекаться от творящегося вокруг на какие-то там размышления
– а как это, а как то..? Вдруг стало легко, вдруг подумалось
– "да брось ты унывать, ведь
умеешь.., а то, что две плёнки можно смело выбрасывать – это,
всего лишь, какое-то помрачение, сизый дым, морок. Он развеется,
главное не держать в голове всякую ерунду типа – "редчайший
шанс, единственная возможность" – потому что, даже если и так,
то тем более не стоит тратить время, отвлекаться на то, что
всё-равно не способно передать полностью…".
И как только это пришло, так сразу же, как по
волшебству – захотелось просто снимать. И тут же – такой день.
Но не ради съёмки был я там. Вот так, немного запутанно, но,
надеюсь, что ты поймёшь меня. Ради этого чувства, когда ветер
и ты – равные противники, нет, не противники – разве можно назвать
противниками двух щенят, сцепившихся в дружеской схватке..?
Слишком много романтики? Пожалуй, да. Но если бы были крылья,
то представляешь, какие стремительные пируэты можно было бы
выписывать над самыми гребнями волн, пронзая водяную пыль и
снежные заряды?
Скользить над каменными плато, взмывать над
соснами? Летучей мышью промелькнуть в еловом буреломе? Прочертить
краем крыла тонкую борозду в сугробе? И подняться так высоко,
чтобы ни земли, ни воды.., только полёт в бесконечном белом
пространстве…
И те несколько минут, когда
я сидел немного оглохший (не ушами, как-то внутри) в полном одиночестве,
в зимнем лесу, в наступающей темноте… Право, я не знаю, что
было пронзительнее – берег или лес…
______________________________
Но можно и не так, можно рассказать иначе, например:
"Все нормальные соседи,
викинги или бонды, за лето уже нагулялись по самое не могу;
первые присматривают за процессом ремонта драккаров и пьют,
вторые взвешивают собранно – выловленные припасы, прикидывают,
сколько выручат весной (когда сосед викинг снова соберется
в поход) и -тоже пьют. Для всех этих занятий как нельзя лучше
подходит теплое чрево дома, какой ни на есть сгодится, лишь
бы укрывал от ветров и снега… Один только сдвинутый финн,
а может и Финн, Один разберет их диковинные имена и не менее
диковинные повадки, все носится по лесам да глазеет на волны,
да бормочет что-то, и зимние шторма ему нипочем. И ладно бы
еще на лыжах носился по лесу, охотой промышлял, так нет же
– все ползком, чуть ли не на брюхе, а давеча сосед пошел на
дальнюю ферму, проверить, не сорвало ли ветром крышу, так
прямо посреди дороги его встретил: сидит в снегу по пояс,
на деревья таращится, дым пускает – не иначе Духа Сосны поджидает,
да только напрасно: известно, что об эту пору, а тем паче
при такой погоде, ни один уважающий себя дух не показывается…"
_____________________________
Во
льдах Сортавальских шхер вот уже почти неделю пробивается
к открытой воде Ладожского озера судно. Судно, загруженное
продуктами для архипелага, отброшенного от мира, и каждое
утро двадцать восемь героев-пассажиров ()
понуро приходят к пристани, чтобы узнать – за прошедшие сутки
"Авангард" пробил триста – двести – сто метров.., обнадёживающая
информация, не правда ли?, с учётом того, что пройти надо
десять с лишним километров.
В неотапливаемых трюмах промерзают овощи и
вот-вот начнут лопаться бутылки с винами и новогодним шампанским
(ведь температура в Сортавале – по ночам – подползает к тридцати
градусам.., а по первому каналу TV диктор рассказывает о лёгком
морозце.., и видишь – тут вполне можно поговорить о Ладоге
как о Гольфстриме; у нас ниже двенадцати не случалось; при
этом, не смотря на открытую воду, окружающую остров до самого
горизонта, нет ощущения сырости, хотя, возможно, это наша
Петербургская привычка) а у меня – тепло, и единственное,
что чуть-чуть мешает – это кусочек сосновой смолы на пальце,
прилипающий к клавишам – след полена, догорающего в печи;
ну что же – эта"беда" так легко поправима…
И вот эти самые пассажиры опять разбредаются
по гостиницам и знакомым… И тут разносится слух, что с Валаама
к границе льдов идёт совсем маленький пароходик. Начинается
гонка к тому району, где он пристанет – на такси, на рейсовых
автобусах, на попутках.., с рюкзаками, мешками, коробками
(а мне представляется что-то вроде того, как это описывал
Джек Лондон – гонки на упряжках к новому месторождению золота).
Кораблик останавливается в километре от берега,
пешком по льду, бегом по льду – возьмите, возьмите, возьмите
меня, меня-я-я-я! Но мест – только десять… И за два часа,
что "Как Его Там Зовут" (судёнышко здесь почти и не знают
по его имени, говорят просто – "Васька Фокин уйдёт тогда-то…";
В.Фокин – так зовут капитана) простоит у кромки льда – он
успеет так вмёрзнуть, что понадобится ещё час только для того,
чтобы суметь отойти от "причала" – Ладога… Декабрь, 2002
год.
Пальцы пахнут смолой…
______________________________
Ночью
выпал снег. Такой крупный-пушистый-лёгкий-белый-розовый. И уже
можно спрямлять путь по льду, можно идти по ровной-ровной-ровной
равнине. И я пошёл. И пришёл – к старой, полуразрушенной лодке.
И неспеша перебираешь ногами, снег как пух, его словно и нет,
только ботинок что-то не видать. И солнце за облаком. Но от
другого облака – в стороне противоположной – отражается свет
и мягкие тени тянутся к солнцу. И совсем тихо-тихо. Ветра нет.
Только очень медленно ползут облака. А лодка… Вдруг. Совсем
неожиданно. Не знаю и от чего. Я представил те, что спят сейчас
в Калгановке. Под снегом. В тишине. В ожидании лета. И лодки
спят… А я чувствую ветер в руках, солнце в небе, тёплую воду
вокруг… И так хорошо на сердце. Так славно.
______________________________
А вчера меня "вербанули" сходить поработать
на какой-то скит – колоть дрова. Обещали накормить обедом
и дать несколько банок рыбных консервов. Монахи радостно потирают
руки от того, что нашли практически дармовую рабочую силу.
Я занимаюсь тем же – мне дают возможность "тряхнуть стариной"
(когда-то это дело мне очень нравилось, помнишь, в золотистом
от радостей детстве?) и ничего за это не просят .
Путники.
Неторопливым шагом, по зимней дороге, в зимнем лесу. Женщина,
ведущая меня к месту работы, идущая работать вместе со мной
(или это я иду с ней?) рассказывает и показывает.., вместе
с нами бегут две её собаки… Вот опушка леса, где часто бывают
лоси – и собаки останавливаются, и несколько минут смотрят
в сторону леса, в ожидании своих друзей (одна из них как-то
даже тихо заскулила – так говорит Мария Васильевна – когда
их не было несколько дней) обождав немного Черныш начинает
пробираться по брюхо в снегу туда, где угадываются лосиные
следы; зароется носом, всей головой в снег, что-то там повынюхивает
и весело скачет назад (как заяц – высоко подпрыгивая).
Вот дубовая аллея и: "Смотри, Антон – как
берёза стала похожа на дубы"; действительно – ветви такой
формы, какая у её соседей, и совсем-совсем не берёзовая (а
я.., сколько раз уже проходил по этой дороге да не замечал…).
Вот сосна – говорят, что ей почти пятьсот лет; и правда –
даже вдвоём её будет не обхватить.., но совсем крепкая, будет
ещё жить и жить… Всё тихо, всё спокойно, всё блёкло-усыпляюще..,
идти и идти. Но вот и скит. Всесвятский в местном произношении,
на самом деле – скит Всех Святых.
Социолог. Как вы думаете, какой национальности
отец-эконом на этом скиту? Разумеется – армянин .
Трудники. Ну тут что рассказывать – только
давно забытая радость простого физического труда, лёгкий морозец,
куртка скинута на снег, руки горят… И, всё-равно, тишина;
стоит остановиться на минутку она тут же обволакивает и ласкает.
Дышится так глубоко и так легко. Запах опилок, мокрых рукавиц
и, если принюхаться – холодного металла колуна… Тело поёт,
душа подпевает, в такт незамысловатой мелодии постукивают
разлетающиеся чурки… Всё тихо, всё спокойно. Три удара колокола
– пора трапезничать.
Сотрапезники. И вот начинается то, что приводит
в состояние душевного дискомфорта, порождаемого неприятием
происходящего; к тому же – не в первый раз. Хорошо, по старинному
уставу скита, женщин на его территорию не допускают. Устав
есть устав. Но ведь всегда существовали привратницкие (она
есть и здесь, только заброшенная и холодная) где и привечались
"лица противоположного полу".
А так – из трапезной подают поднос с нехитрой
снедью (и ещё хоть с той же, что едят сами скитские – в отличие
от монастыря, где монашеская и трудницкая трапезные разделены,
и не только помещениями, но и снедью; а когда-то сами игумены
вкушали тоже, что и простой люд, миряне). Мне предлагают есть
в тёплой трапезной, но я отказываюсь и сижу с М.В. с холодном
сарае, на стылых чурбанах, за кривым стылым столом.
Плевать – мне-то так, случайно, разово. А
вот женщины острова, вынужденные наниматься на такие работы
(бред, здоровенные монахи занимаются молениями и выращиванием
морковочки, а дрова попилить, поколоть, поносить – на то миряне
сгодятся) получающие за эту работу только едой (нельзя сказать,
что совсем уж обижают, но…) не могут даже нормально пообедать
– средств у скита на восстановление привратницкой нет (да
причём здесь средства?, уважения к тем, кто за оградой нет).
Но когда же уважать?
"Спасением души заниматься надо…" (так мне
ответил на осторожно сформулированный вопрос, послушник, занятый
у них на кухне). Так что на поговорку "в чужой монастырь со
своим уставом не ходят" я реагирую так – ну и не пойду больше.
Обед съеден, собаки накормлены – еды давали в расчёте и на
них – взять кружечку чаю, да выйти на улицу. А там – всё так
же тихо, всё так же спокойно. И не хочется смотреть на ограду
скита? Пожалуйста, отвернись.., вон, погляди, какая красота
кругом…
Путник.
Работа завершена. Мария Васильевна предлагает прийти завтра.
Не знаю. Не хочу участвовать в этом фарсе. А Мария Васильевна
с таким пиететом рассказывает мне о монастырской жизни и подвижничестве
братии… "Не хочу ли я пойти в послушники?" – "Да нет, Мария
Васильевна, нет.". Я отдаю ей топор и рукавицы и иду по неторной
тропе к Ладоге. Там – одиночество, там – свобода… Всё тихо,
всё спокойно, и такая красота кругом…
______________________________
"И за окном светит солнце, но прогулка под
большим-большим вопросом, от того, что ветер, северный ветер,
слишком недружелюбен. Ладно, посмотрим…". Ну да, как же…
Когда за окном такое небо… Я много разных чудес ожидал от
своей валаамской жизни, но, как это часто бывает, наши представления
о чудесах основываются только на нашем же опыте, а он ни как
не мог подсказать, что столько красивого неба будет вечерами,
столько нежных и не зимних облаков станет пролетать, проноситься,
проплывать над островом, что столько смешений цветов от их
света на снегу… Тихо стою, широко раскрыв глаза и жду тебя
– как бы ты смогла передать эти нежные краски.
Да, не усидел. Пошёл, хотя ветер и правда
– суров, резок, минутами даже жесток. Ну и ничего – несколько
минут и вот уже в лесу, и там почти тихо, и редкие слегка
золотистые облака несутся в вышине (нет, "в вышине" – это
только штамп; на самом деле – так низко над лесом…) и вот
самое чудесное в этой прогулке – ветер срывает с ветвей снежные
комья, они летят вниз, они разбиваются о ветви, они превращаются
в маленькие облачка того же оттенка, что и настоящие небесные
и тогда кажется, что и между деревьев скользят, скользят,
скользят прямо к земле – облака, не снег. Облачная круговерть.
Хоровод. Вечный танец. А там, за лесом, уже слышна иная, но
столь же вечная и прекрасная песня – волны бьются о южный
берег Валаама. И я поспешаю по зимней дороге.
Думая о красоте вокруг и о том, что счастье
не столько в возможности передать это в снимках, сколько в
самой радости быть здесь и видеть это. И вот – берег. И вот
чёрные скалы. И везде лёд. На деревьях, на траве, на камнях..,
только на воде – ни льдинки. И с каждым днём, с каждым морозным
днём это кажется всё более и более нереальным, как-будто неправильный
рисунок ребёнка. И внутри как-то чуть-чуть неуютно от этой
неправильности. Чёрные скалы, грязновато-желтый лёд, бесцветное
небо с изумительных цветов редкими облаками и синяя вода с
белыми валами пены; и вот ветер
сбивает с ног и вот ветер приговаривает прямо в ухо – "Привет,
привет, что-то давненько тебя не было здесь… На, посмотри,
чего я тут сотворил за эти недели!" – "Здравствуй, здравствуй,
ветер! И я рад видеть тебя! И твои чудеса – действительно
чудесны…".
Вот так, разговаривая с северным ветром, полновластным
хозяином и этого – южного – берега, осторожно пробираемся
к самому-самому краю земли, где волны разбиваются о камни,
где волны взлетают в последнем салюте, сверкая каплями в лучах
закатного солнца. И несколько минут стою и смотрю – куда ещё
можно встать, а куда уже нет. И, наконец-то, место выбрано.
А теперь, послушай – "Щёлк", "щёлк…" (это
фотик) И ещё, послушай – "Бу-у-у-у-х-х-х-х!" (это волна разбивается
где-то под ногами) И ещё раз, послушай – "Бу-у-у-у-х-х-х-х!"
(это другая волна разбивается где-то под ногами) И вот, странный
звук, неожиданный звук, ох!, какой вполне понятный звук –
"Х-х-х-х-х-ш-ш-ш-ш…" (ох!, да только что теперь толку охать,
теперь только голову поглубже в плечи, камеру.., нет.., ничего
не успеть..!)
Ох! Ах! Ух! Ух ты! У-у-у-х, как здорово! Ну
когда ещё будет такое!? Ну когда и где ещё такое приключение!?
На скользких камнях, у самой кромки земли быть облитым с ног
до головы ледяной водой? А камера… Ну что же, вот и посмотрим
теперь – какова правда, насколько она действительно водонепроницаема;
секунды – долгие секунды, бесконечные секунды – одна, две,
три… пробыть в плотной воздушно-водяной взвеси…
А потом, тут же, начать покрываться льдом,
как и куртка, как и шапочка (теперь уже, пожалуй, и не шапочка,
а крепкий шлем). И только что и можно – непослушными пальцами
вынуть питание и быстрым-быстрым шагом по тропинке, к дому,
к теплу…
А за спиной, за спиной такой закат, такие
отблески на снегу, так блестит укатанная до льда дорога среди
тёмного леса, отражая розовые, золотые,зеленоватые, голубоватые,
ещё какие-то – краски. Но нет, риск слишком велик, дать питание
в возможно промокшие микросхемы. Ладно. Просто постараемся
запомнить… И горячий суп согреет, и горячий чай согреет,
и тёплая печь согреет. А потом будет вечер и я послушаю песню…
"Есть в дожде откровенья потаённая нежность
И старинная сладость примиренной дремоты,
Просыпается с ним безискуссная песня
И трепещет душа изумлённой природы.
Эту землю лобзая поцелуем лазурным
Первобытное слово пожинает поверье,
Сочетаются небо и земля как впервые
И великая кротость разлита в предвечерье…
Роковое томленье по загубленной жизни,
Неотступную думу – "Всё напрасно, всё поздно…".
Или призрак тревожный невозможности утра,
И страдание плоти, где таится угроза.
В этом сером звучанье пробуждается нежность
Небо нашего сердца просияет глубоко,
Но надежды невольно обращаются к скорби,
Созерцая погибель этих капель на стёклах.
В тишине ты лепечешь первобытную песню
И листве повторяешь золотое преданье,
А пустынное сердце постигает; и горько
В безысходной и чёрной пентаграмме страданий.
В сердце те же печали, что в дожде просветлённом
Примиренная скорбь о несбыточном часе,
Для меня в небесах возникают созвездья
Но мешает мне сердце созерцать это счастье…"
(песню можно скачать здесь
/ 2 Mb)
о.Валаам, октябрь-декабрь
2002 года.
